
III
Я быстро надела валенки, шубу, повязалась платком, стала искать сумочку, деньги, карандаш. "Но, главное, чтобы о моем несчастье не узнал никто, - почему-то все время думала я. - Не надо, чтобы это знали другие. Это - мое. И я все сделаю сама". А что я должна была сделать, я и сама не знала.
Я осторожно заперла свою комнату и в сенях положила ключ за кадку с водой. Я слышала, как хозяйка возится в кухне с бидонами. Я боялась, что она меня окликнет. Но, слава богу, она не окликнула.
Я вышла во двор. Кончался март. Но стужа была, как в январе. Я забыла, зачем я вышла. Вместо того чтобы пройти на улицу, я повернула в другую сторону и пошла через двор назад к Волге. Во дворе зимовала заваленная сугробом лодка. По старому, твердому снегу я пошла через огород к обрыву. "Поклонись Волге", - сказал Андрей, когда мы прощались в январе месяце в Москве. Теперь я вспомнила эти слова. Это были его последние слова. Он произнес их уже после того, как мы простились, в последний раз поцеловались и он - в короткой кожаной шубе, с большим планшетом через плечо и маленьким чемоданом в руке - спускался по широкой лестнице гостиницы "Москва". Я стояла на площадке и смотрела вниз, в широкий пролет, где на поворотах мелькала его фигура, толстая от шубы и от меховых сапог. Вдруг он остановился, задрал голову и, озорно блеснув синими глазами, крикнул: "Поклонись Волге!" У него был сильный, густой голос, и говорил он, как истый волжанин, с ударением на "о". "Поклонюсь непременно!" - крикнула я весело. Звук наших голосов в последний раз смешался и прошумел по широким вестибюлям и пролетам гостиницы.
